Дмитрий Мирошник. Рассказы



АРСЕНЬИЧ

Милане Кудрявой
моему интернетному другу
невидимому и доброму
Д.Мирошник



Стояло в нашем доме старое пианино. Купили его когда-то Наташины родители, чтобы училась их старшая дочь музыке. Наталья закончила детскую музыкальную школу, и я еще застал то время, когда она довольно бодро и уверенно била по клавишам, не отрывая глаз от лежавших на пюпитре нот. С тех пор музыкой она не занималась, но какие-то навыки у нее остались. Во-всяком случае, иногда она в каком-то душевном порыве может сбацать "Цыганочку".
Жизнь шла своим чередом. Работа, маленькие дети, очереди в магазинах, суровые будни семейной женщины сделали свое дело - музыка отдалилась. Но вот Юлька пошла в школу, и Наташа вспомнила про пианино. Мои скептические замечания относительно целесообразности музыкальных уроков дочери натолкнулись на гневное "Ты ничего не понимаешь! Это - на всю жизнь!". Я понял, что меня могут причислить к шарлатанам. Мне совсем не улыбалось приобрести имидж врага культуры. И не то, чтобы мне стало стыдно, но я понял, что у совершенства предела нет... Ладно.
За все дела Наталья берется основательно, фундаментально. Пробежав порхающими руками по клавиатуре, она тоном, не предусматривающим никаких возражений, заявила:
Пианино расстроено. Надо вызывать настройщика.
Что такое советский сервис - вам объяснять не надо. Не слишком навязчивый. В тощей телефонной книге настройщиков пианино вырезали как класс. Возможно, что еще в гражданскую войну. Наташа поделилась своим горем на работе. Вычислительный центр, где она работала программистом и где я имел счастье ее встретить, был в основном коллективом женским. Там, конечно, и работали. Но там и говорили. Много. Часто. О себе. И обо всех тоже.
А зачем тебе искать настройщика? Попроси Козловского! Он всем настраивает пианино. И денег за это не берет!
И Наталья попросила Козловского...

Бывают на свете люди, которые располагают к себе с первого взгляда. Достаточно взглянуть в эти голубые, по-детски наивные честные глаза, услышать добродушный и откровенный смех и все - он взял тебя тепленьким.

Юрий Арсеньич Козловский работал в нашем конструкторском бюро в бригаде прочности и был специалистом по шестеренчатым передачам. В любом двигателе до чертовой матери всяких шестерен, и у Козловского работы хватало. Он был из "первого призыва" - пришел работать в ОКБ в год его образования после окончания института, был старше меня лет на десять, и так же, как я, много курил. Держался он очень просто, и никак не давал понять, что между нами более десяти лет сроку. Это был среднего роста ослепительно рыжий худощавый человек с веснушками на лице и в профиль напоминал сидящего на ветке грифа. Это сходство придавала ему его шея, сложенная полупетлей.
Весь рабочий день Арсеньич сидел за своим рабочим столом и тарахтел на персональном "Reinmetal" - электроарифмометре. Считал разнообразные шестеренки. Считал и вписывал результаты в огромные таблицы, которые своей длиной напоминали простыни. Он был отличным специалистом, но обладал гипертрофированной боязнью ответственности. Чтобы приступить к своим расчетам, он занудно требовал от всех абсолютно достоверных исходных данных, по нескольку раз обходя с одними и теми же вопросами всех расчетчиков. Он отбивался от всех обязанностей, не связанных с его расчетами, и не оставался за начальника бригады, когда тот уезжал в командировку, хотя по возрасту и опыту был вторым в бригаде после него. Если ему поручалось оформить какой-то документ, он скрупулезно следил, чтобы число визирующих подписей было не меньше требуемого и не успокаивался до тех пор, пока не убеждался, что всю ответственность за последствия он разделил со всеми возможными кандидатами на наказание.

Какие деньги? - удивился Арсеньич, когда Наташа обратилась к нему за помощью. - Разве ты не знаешь, что я деньгами не беру?
А чем берете?
Только водкой и пельменями! - это было сказано со смехом.

Он пришел к нам домой в субботу в полдень. Был солнечный осенний день, но на улице было холодно. Арсеньич снял пальто, достал из него ключ для колков, небольшой молоточек и камертон. Мы провели его в комнату, где стояло пианино. Никогда до этого я не видел, как работают настройщики. Арсеньич поднял крышку пианино, посмотрел на фирменный знак.
"Красный Октябрь". Неплохая марка, неплохая.
Он сел на стул у инструмента и наиграл какую-то мелодию. При этом лицо его перекоробила гримаса неудовольствия.
Да, запущенный инструмент. Много работы будет.
Наталья смущенно начала оправдываться. Мол, мы тут долго не жили, на пианино никто не играл...
Ладно, давайте посмотрим на деку.
С этими словами Арсеньич ухватился за пианино и стал отодвигать его от стены. И вдруг расхохотался.
Да у вас тут целый продсклад!
На задней стенке пианино вдоль всей его ширины висели косицы золотистого репчатого лука, чеснока, на нижней доске за декой стояли банки с соленьями, вареньем, полиэтиленовые мешочки с сахаром, гречкой, манкой, мукой, рисом, макаронами. У нас не было в квартире кладовки, и Наташа нашла для наших припасов такое экзотическое место. Это были трофеи продовольственной войны. Тут хранилось все, что удавалось добыть в жестоких очередях, в длительных походах по всем продовольственным точкам района...
Мы суетливо начали очищать рабочее место для лекаря атрибутов культуры. Наташа приволокла пылесос и добросовестно вычистила все уголки этого музыкального ящика. Я помогал Арсеньичу. Мы сняли с пианино все стенки и оно стало напоминать стыдливую женщину на медосмотре.
Арсеньич работал и рассказывал. Я был благодарным слушателем, мне было интересно. Он внимательно осмотрел деку и не нашел на ней трещин.
Это хорошо! Потому что, если на деке есть трещины - все, пианино можно выбрасывать.
Осмотрев все колки, он не обнаружил разбитых и тоже был доволен. Струны тоже оказались целыми.
Ну, тогда мы управимся быстро!
По-моему, одна клавиша западает - сказала Наташа
Это - ерунда. Сначала надо настроить...
Трехлетний Ромка бегал по квартире со своими проблемами и заботами и отвлекал Наташу. Ей тоже было интересно смотреть на работу Арсеньича.
Арсеньич ударил молоточком по камертону и одновременно по клавише "ля" во второй октаве. Затем ключом подтянул колок. Он повторил эту процедуру несколько раз, пока не остался доволен. База была отстроена.
Арсеньич, а как ты определяешь, что добился совпадения?
У меня слух абсолютный, можешь мне верить.
Он начал настройку остальных струн. Их было много. Он провозился с ними часа два. Наталья уже несколько раз прибегала из кухни.
Ну что, можно запускать пельмени?
Не-е-т. Погоди еще. Уже немного осталось.
Я уже третий раз воду подогреваю...
Сейчас, сейчас...

Мы собрали стенки, поправили рычаги на молоточке запавшей клавиши, подклеили две матерчатых полоски на других молоточках, и Арсеньич, потирая руки, сел за пианино и сыграл бравурный марш. Наташа прибежала на музыку, засмеялась, обрадовалась. Звуки были сочными, чистыми, красивыми, словно это было не наше старенькое пианино, а концертный "Стейнвей". Арсеньич, согнув свою шею в еще более крутую полупетлю, старательно и в то же время как-то непринужденно извлекал из нашего недавнего продсклада чарующей силы звуки.
Наталья! Водку давай! Запускай пельмени!
Я сейчас!
Арсеньич играл. Он играл красиво. Это были импровизации. По всему чувствовалось, что ему понятна и доступна эта красота, что ему нравится извлекать нечто осмысленное совсем на другом, но очень информативном языке. Почему нас так волнует красивая музыка? Как мы определяем, какими критериями пользуемся, отделяя красивое от некрасивого в музыке? Мы говорили с Арсеньичем о музыке. Нас перебила Наташа:
-Все готово! Давайте за стол!
На столе стояло наше самое большое блюдо с пельменями. Извлеченная из морозильника бутылка водки покрылась матовой влагой. Мы разлили по первой. Наташа выпила с нами. Арсеньич сказал, что пианино у нас хорошее, и что новая настройка ему понадобится еще не скоро. За это мы выпили по второй. Наташа снова выпила с нами. Мы съели все пельмени и Наталья побежала на кухню запускать следующую партию.
Мы с Арсеньичем покурили, и он снова сел за пианино. Теперь это был Бетховен с его "Застольной". Прибежала Наташа и присоединилась. Закончив песню, мы налили по третьей и выпили, не дожидаясь, пока Наталья принесет пельмени. Наталья эту рюмку пропустила.
Все последующее я вспоминаю уже с трудом.
Что мы выпили вторую бутылку водки, это я помню точно. Помню, что была и третья, но вот прикончили мы ее или нет - уже не помню. Мы съели все пельмени, что Наташа запасла на этот случай. Ей тоже хотелось попробовать, как звучит под ее руками только что отстроенное пианино, и она чередовалась с Арсеньичем - они сменяли друг друга, едва один успевал закончить свою мелодию. Подогретый выпивкой и возникшим шутливым музыкальным соревнованием, Арсеньич увлекся и стал похож на салунного тапера из американского боевика. В зубах он держал дымящуюся папиросу, и, морщась от ее дыма, умудрялся сквозь стиснутые зубы извлекать из своего горла лихие слова озорных куплетов. Мы пели, играли на пианино, и даже плясали. Нам было весело и хорошо. Были и перерывы, когда мы просто сидели и разговаривали. Я помню, как Арсеньич, глядя на Ромку, который возился в углу со своими игрушками, вдруг рассказал нам историю.

Когда его жене было 42 года, врачи нашли у нее рак молочной железы. Еще и сейчас это сообщение трагично для любой женщины. Можно представить, что пережила его жена тогда. Как минимум это грозило ампутацией груди, а не то и смертью. В доме царила тоска. Арсеньич стал изучать медицинскую литературу. Он не мог оставаться безучастным в ситуации, когда его жене грозила беда. Ему не верилось, что положение безнадежно. И он нашел сообщение какого-то практического врача, у которого пациентка избавилась от рака молочной железы после того, как забеременела и родила. Он показал эту заметку жене. Они посоветовались и решили попробовать. У них уже была взрослая дочь лет восемнадцати, студентка, и больше рожать детей они не планировали. Рожать в 42 года - дело рискованное, но другого выхода не было. Она забеременела и родила сына. Опухоль пропала бесследно!
Я ей говорю: вон твой спаситель ползает...- Арсеньич засмеялся. - Сейчас ему уже скоро пять лет будет. Но слухом не в меня пошел - медведь на ухо наступил. Ну да от спасителей этого не требуется...
Мы выпили за спасителей.
Водка делала свое коварное дело. Разговор принял характер мозаики - музыка, еда, выпивка, дети, работа и почему-то война. Арсеньич вспомнил, что провел всю войну в своем родном Бирске. На всю жизнь ему запомнилось, что вся его семья - мать, брат и он, Арсеньич - сумели выжить только потому, что его бабка за несколько лет до войны по какой-то странной крестьянской привычке складывала в огромный сундук, что стоял в сенях, хлебные корки и куски недоеденного за столом хлеба. Со временем они превратились в крепкие сухари и наполнили сундук до краев. В войну эти сухари спасли им жизнь...
Наташа уже в который раз запускала свежую партию пельменей, а мы все ели и пили. Арсеньич любил пельмени. Я тоже был не дурак покушать.
Наесться пельменями - это когда на первом сидишь, а последний в горле торчит... - Арсеньич произнес это с видом знатока и серьезно. Я верю, что такое с ним случалось...
Как водится в пьяных компаниях, когда все изрядно нагруженные, разомленные, пошли в ход анекдоты и истории. Арсеньич был в ударе.
Ты же знаешь Рувима Лебского из бригады форсажной камеры? Мы с ним на одном курсе учились. В те время общежития у института не было, и мы с ним снимали комнату у одной старушки. Было у этой комнаты важное преимущество - отдельный вход. Приходили часто заполночь. Дело было на третьем курсе. Мне-то двадцать лет было, а Рувим постарше меня года на три. Он после армии в институт пришел.За девками, конечно, бегали. Бывало, что и домой к себе приводили. Бабка терпимая была. В нашей комнате две кровати стояли- моя и его. Его - за печкой. Как-то раз я уже сплю в своей кровати, а он приходит с девушкой. Знал я ее - медсестрой в больнице работала. Тихонько они раздеваются и ложатся в его постель. И начинаются у них постельные баталии... Разбудили они меня, но я виду не подаю, чтобы им кайф не испортить. Всю ночь он ее жарил! Мне уж интересно стало, сколько же человек может? Одиннадцать раз я насчитал! Уже потом, кода сам женился, вспомнил про этот случай и решил проверить, что у меня получится. На рекорд пошел. Выступал, как спортсмен! У жены глаза на лбу были, но терпела. И что думаешь? Шесть раз - и все, не смог больше. Личный рекорд поставил. Зато получил стойкое отвращение к сексу. Стойкое! Правда, только на два дня!
Арсеньич захохотал, довольный своей шуткой.
Отвращения к сексу я еще не испытывал. Может быть потому, что на рекорды не ходил. Но Арсеньичу я верю.

Юлька играла на пианино все время, пока училась в музыкальной школе. И настройки для него после Козловского уже не требовалось...




далее: КРАСНЫЙ СИТРОЕН >>

Дмитрий Мирошник. Рассказы
   КРАСНЫЙ СИТРОЕН
   СМЕРТЬ ОБХОДИТ ГЛУПЦА СТОРОНОЙ...
   РУССКИЙ ЕВРЕЙ
   РОМКИНЫ ШТУЧКИ
   ВЗЛЕТНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
   ПРОФЕССОР РАХМАНОВИЧ